Масао Сунзуки
После звонка коллеги Масао, тяжело вздохнув поднялся, и прихватив папку с нужными ему бумагами, направился в комнату для допроса. Еще несколько дней назад он был таким же ослом как и почти все тут, как муж убитой. Мистера дю Мурье можно было понять, сейчас в нем играла лишь ревность и боль потери. Поздоровавшись к полицейским что стоял возле нужной ему комнаты, светловолосый мужчина быстро переговорил с ним, прежде чем открыть дверь и закрыть ее за своей спиной.
- Я Масао Сунзуки, веду дело об убийстве (не помню как звать убитую, сори), а вы, я так понимаю и есть мистер Лионкур, - чисто риторический вопрос прозвучал пока мужчина шел к столу чтобы положить на него папку, и отодвинув стул сесть. Несколько минут тишины и игр в гляделки казались длились дольше чем требовалось.
- Что вы делали в ночь убийства и как узнали о случившемся? - нет, сейчас он должен был именно детективом, а не отцом, даже если он верил сыну нужно было проверить верна ли информация что уже была у него.

Масао Сунзуки
- Мы тоже люди, а не роботы, и просто не в состояние усмотреть за слишком разговорчивыми сотрудниками, - да и те кто растрепал уже понесли наказание от начальство, так что можно было заострят внимание по этому вопросу. В любом случае сказанное было записано в протокол допроса, и надо было продолжать.
- Как хорошо вы знали погибшую и что вас связывало? - детектив вновь внимательно посмотрел на Лионкура, от этого можно было показаться что ты сидишь на детекторе правды. Жаль что такой способностью он не обладал, разве что только научился читать людей, по их мимике, глазам, жестам.

Масао Сунзуки
Вновь записав сказанное Сунзуки задал еще парочку вопросов, что-то пометил в своей записной книжке, и на этом решил закончить. Не в его компетенции было задерживать на долго человека, пусть даже еще и не было доказано что он не виновен. После этого он перепроверил записанное и попросил Лестата подписать ее как положено.
- До суда я вынужден выдать вам подписку о не выезде, - достав оную Масао провел нужные процедуры. - Могу сказать вам с уверенностью, у вас достаточно алиби, хоть некоторые не так сильны, чтобы выйти сухим, - теперь, перед этим попросив оставить их одних у дежурного и выключить камеры на время, он был совсем другим, да и его взгляд стал мягче. - Кое кто сказал что вы не похожи на убийцу. То как вы выглядели узнав новость, и наличие у вас маленькой дочери которую вы любите, ну и еще кое что, заставило меня поверить. Так что я на вашей стороне. А теперь вы можете быть свободны, если ко мне нету вопросов,

Центральный участок
Масао Сунзуки
- Мистер дю Морье ушел? - выйдя из комнаты, Масао обратился к дежурному, что стоял в сторонке попивая кофе. Учуяв терпкий запах бодрящего напитка, мужчина понял, что тоже бы не отказался.
- Да, мы его выпроводили после того, как он устроил тут небольшую потасовку. Будешь пончик? - оказалось, что он еще и их успел купить, какой быстрый.
- Нет, сын говорит, что вредно по ночам есть сладкое, - "По крайней мере говорил", - вздохнув, он уже собирался отравиться в кабинет, чтобы закончить дела и отравиться домой. - Кто из наших сегодня дежурит в городе? Хотелось бы убедиться, что дю Морье не собирается устраивать расправу.
- Сейчас проверю. Кстати, как твой сын? Хорошо отдохнул в Египте?
- Не знаю, не интересовался, - соврал светловолосый. Не стоит всем знать о произошедшем. - Ладно, я пока буду в своем кабинет.
- Окей.
________
Завершение отыгрыша: "Лионкура допрашивают как подозреваемого в убийстве"
Начальный пост

Оформление парней в северном полицейском участке
Предшествующий отыгрыш: 1) Примирение; 2) Посиделки в баре старых друзей, неожиданная драка; задержание;
Заключительный пост

Юкио Сунзуки
Северный полицейский участок; ночь с 14 на 15 октября 2018г

　Никто из задержанных не мог точно сказать, сколько времени они провели в пути. Водитель автозака, казалось, мастерски отыскал на дороге выбоину, в которую правые задние колеса влетели с такой силой, что весь фургон содрогнулся. Всех задержанный подбросило и один, не удержавшись, рухнул на пол. В замкнутом пространстве тут же раздались недовольные возгласы и возмущенные крики, эхом отражающиеся от металлических стен.
　Наконец, движение прекратилось. Послышались два глухих удара по кузову. Дверь распахнулась, и, пригнувшись, чтобы не задеть головой верхний проем, внутрь вошел полицейский с дубинкой наготове.
　— Выходим по одному, там вас уже ждут, — произнес он, оглядывая арестованных.
　Часть из них смотрела на него с вызовом, другие — с покорностью. Страж порядка решил начать с тех, кто вел себя спокойнее. Его взгляд остановился на азиате, который внимательно рассматривал свои кроссовки.
　— Ты,— короткий тычок дубинкой в плечо, — первый на выход.
　"Слушаюсь и повинуюсь", — мысленно произнес Юкио, не без доли сарказма. Легкое движение плечами, и по его затекшим рукам, сведенным за спиной, пробежала волна мурашек, сменившись болючими покалыванием.
С тихим кряхтением альбинос поднялся и направился к выходу. Спустившись по ступенькам, он оказался на заднем дворе полицейского участка. Юкио окинул взглядом здание, окружающее пространство и тех, кто их ожидал. Среди служителей закона он не увидел ни одного знакомого лица, как и не узнавал обстановки участка, которая была заметно скромнее, чем в центральном округе.
　— Шевелись! — раздался приказ за спиной, сопровождаемый сильным толчком.
　Юки выругался про себя, успев лишь подумать о том, что обязательно напишет заявление на этих полицейских, которые обращались с ним как с тряпичной куклой для битья. В следующий момент его уже перехватил офицер-девушка.
　По внешним данным, которые азиат успел отметить, она была скорее стажером.  Но больше всего альбиноса терзала мысль о том, что она — молодая, очень привлекательная девушка. Из тех, кто без тени сожаления бросит парня на алтарь собственных желаний и амбиций. Именно такой была его бывшая — её холодный расчёт до сих пор отзывался в груди глухой, ноющей болью, превратив доверие в хрупкую, давно разбитую вещь. Он стиснул кулаки, чувствуя, как внутри всё сжимается от горькой, почти животной безысходности, — хотелось завыть, выплеснуть наружу эту тяжесть предательства. Шанс, что в полицейском участке в ночной смене окажутся не только мужчины, был ничтожно мал. Но почему именно его повела эта зеленая девчонка?
　От этого бессильного осознания на плечи будто ложилась ещё одна свинцовая плита. А судьба, словно насмехаясь, нарочно подкидывала ему новую порцию неприятностей — точно проверяла, сколько ещё ударов он способен выдержать.
　Когда брюнетка только коснулась его, Юкио впился в ладонь так, что ногти больно врезались в кожу. После контролируемого хвата под локоть и предплечье парня заметно затрясло. Стажерка, судя по усилившейся хватке, напряглась.
　— Да он реально психованный, — заметил ближайший к ним коп.
　— Самого опасного взяла. Поджилки не трясутся? — в голосе другого коллеги, обращенного к девушке, скользнуло недоверие. В лицо обоих было пущено облако табачного дыма. Стоило альбиносу его вдохнуть и он тут же чихнул, чувствуя жжение в носу от неприятного, горького запаха дешевых сигарет.
　— Пошли, — проигнорировав слова мужчин, девушка подтолкнула альбиноса ко входу в участок.
Путь их лежал в комнату оформления задержанных. Здесь находился полосатый стенд для фотографии, несколько столов с различного рода бумагами. В основном это были отпечатки пальцев как невиновных оболганных людей, так и преступников. Хотя, по словам отца Юкио — невинных людей нет. Если только те, чью вину еще не успели доказать.
　— Доброй ночи, — из-за ширмы к пришедшим вышел немолодой служитель закона с кружкой кофе наперевес. Хотя он больше напоминал архивариуса, который знает все о бумагах которые находятся в его кабинете, но редко выходящего наружу.
　— Кофейку не хотите?
　— У нас группа задержанных после драки. Этот самый отпетый, — девушка указала взглядом на альбиноса.
　— Ты мне кого-то напоминаешь, — внимательно рассматривая Юкио, протянул мужчина.
　— Дядь Шерш, принимай работу. Нужно оформить по правилам: пальчики, фото. Ну ты знаешь, —  в кабинет ввалился офицер небольшого роста, ведущий задержанного под стать себе.
　— Сейчас все приготовлю, — тут же оживился “архивариус” и, поставив кружку, начал управлять работой в кабинете. Чтобы не держать всех в одном месте кого-то он направлял на фотографию, а кого-то на откатку пальчиков.
　— Малинген, тебе нужна помощь? — пробегая мимо стола с чернилами для отпечатков и стопкой анкет старичок остановился на секунду.
　— Спасибо. Сама справлюсь, — поблагодарила служащая и достала ключи от наручников. — Без глупостей, — она зашла за спину азиата и освободила его правую руку, в то время как левая осталась в наручнике. — Руки вперед. Живо.
В голове Юки были лишь мысли о ее прикосновениях его оголенной кожи рук. Надо же было именно сегодня оставить перчатки дома и сейчас пытаться себя сдержать и не ударить девушку. Светлые глаза альбиноса метались от одного человека к другому, подмечая мелкие детали. “Не справедливо. Почему именно мне она досталась? “, задал он мысленный вопрос и отшатнулся в сторону при попытки Малинген взять его за руку.
　— А ну стоять! — повысила девушка голос и следующим движением схватила юношу за запястье. Он дернулся, но хватка стала жёстче. Пальцы стажерки впились в светлую кожу юноши, плечо Юки взорвалось болью из‑за резкого выкручивания руки. Мир для альбиноса качнулся и в следующее мгновение его грудь и голова ударились о твердую поверхность стола. Холод дерева, запах чернил — все смешалось в один миг, когда его прижали, лишая движения. Кто-то с восторгом от увиденного присвистнул.
　— Могу обеспечить тебе задержание на 15 суток. Хочешь? — прямо в ухо крикнула девушка, сдув выбившуюся прядь из прически, и Юки поморщился. Не смотря на то, что его приложили о стол, так еще и оглушили.
　От такого приема, наверное, каждый станет покладистым и немного глухим. Подождав еще немного Малинген подняла его, перестегнула наручники вперед и, взяв за правую руку нанесла чернила поверх крови. Видя эту картину Юкио попытался подсказать ей, но слова застряли в горле, а изо рта вырвался нечленораздельные звук. Сделав отпечаток всех его пяти пальцев стажерка спросила имя, точнее попыталась и в итоге поставила прочерк. Следующим была фотография на долгую память полицейского участка. Такая знакомая для азиата процедура, что ему не потребовалось слышать слова дяденьки Шерша. Если бы они только провели по базе его пальчики дальнейшей процедуры не понадобилось. Вся информация о юном Сунзуки находилась в общей полицейской базе благодаря хулиганствам, совершенным им в центральной районе. Когда все было окончено девушка снова зафиксировала руки азиата за спиной и повела в сторону камер временного содержания.
　— Прошу, — они успели выйти в коридор и пройти немного прежде чем Юкио заговорил. Голос его предательски дрожал, но при этом звучал тихо, даже виновато. Благодаря тому приему девушки в кабинете, который она показала на нем, приступ психоза начал постепенно сходить на нет. — Позвоните Масао Сунзуки из центрального участка.
　Несколько секунд Малинген молчала, вспоминая, о ком именно шла речь. Не сразу, но девушка вспомнила мужчину, который проводил собрание по общему делу всех полицейских участков. Позже они даже пообщались с ним на личные темы. Вспомнив внешность капитана, стажерка сравнила ее с той, что была у парня — они были похожи
　— Мистер Сунзуки — твой отец? —  к девушке пришло понимание что если это действительно так, то она перегнула палку и ей может аукнуться.
　В ответ последовал лишь едва заметный кивок.
　— Я ему позвоню, — участливо сообщила Малинген, в ее голосе проскользнула нотка сочувствия.
　— Спасибо. Если не затруднит, можно еще влажную салфетку, чтобы вытереть кровь с лица и руки от чернил? — осторожно, словно прощупывая границы дозволенного, попросил юноша.
　— Хорошо, — быстро кинула девушка, а через несколько шагов заговорила громко и официально, надевая маску служащей: — Стоять! Лицом к стене!
　Тем временем ее коллега, ответственный за надзор за задержанными, подошел, чтобы открыть дверь изолятор временного содержания.
　— Ты серьезно хочешь посадить его со всеми?
　— А что не так? — прозвучало удивленно, с ноткой недоумения.
　— По слухам, он уложил пятерых парней, — эмоционально продолжила стажерка, и ее слова повисли в воздухе. После недолгих раздумий было решено поместить альбиноса в отдельную камеру, подальше от остальных.
　Тяжелые решетчатые двери с шумом отъехали, впуская внутрь плотный поток света. Кто-то из тех кто там уже находился подорвался и пошел на выход, но его грубо оттолкнули. Упав и поднявшись спустя пару секунд, он решил не злить копов и вернулся на пристенную скамью.
　— Заходи.
　Послышался щелчок замка наручников и азиат понял, что давление на его запястья становиться слабее, а вскоре и вовсе прекращается. Он почувствовал как навалившееся напряжение спадает и появляеться, пусть и обманное, чувство свободы. Медленно, растирая затекшие запястья, юноша прошел в камеру, и за его спиной снова зашумел механизм дверей, закрывая путь к свободе.
　Ограниченное пространство без окон  было примерно десять шагов в ширину. Кинув быстрый взгляд на товарища по заточению Юки повернулся к стене находившейся справа от него и направился туда.
　"Опля", — шаркнув ножкой будто в танце альбинос развернулся и сел прямо на пол, согнув одну ногу в колене, а вторую вытянув. Сейчас ему нужен был отдых, но тревожная мысль о том, что же будет, не позволила бы ему уснуть. 　Поэтому оставалось хотя бы попытаться дать телу отдых, пока его разум будет активно переваривать сложившуюся ситуацию и возможные выходы из нее.
　— Эй, Сунзуки, — прошло всего несколько минут, и голос девушки выдернул парня из раздумий, заставляя поднять голову.
　— Юкио, — тихо, с хрипотцой поправил ее азиат, после чего откашлялся и добавил. — Можно просто Юкио. Когда меня поведут к офицеру, занимающемуся дознаниями?
　Голос не стал звучать лучше, зато вернулся металлический вкус собственной крови во рту. Противный, который хотелось сплюнуть, но было слишком лень.
　— Этого я не знаю, — участливо ответила Малинген и протянула влажную салфетку.
　Взяв небольшой кусочек влажной ткани Юки понял что испачкал ее кровью и чернилами в первые мгновения. Выпрашивать еще одну была наглостью, а проситься в уборную было уже поздно. Посмотрев на влажные пальцы, которыми хоть начинай рисовать прямо сейчас, альбинос вздохнул. Аккуратно, кончиками пальцев, он сложил салфетку чтобы протереть ей лицо. Начал с участка под носом. Благодаря своей от природы светлой кожи он наверняка выглядел сейчас крайне кровожадно. Разбитая губа, растертая по щекам кровь, багровые струйки на подбородке. Подсохнув, она начала стягивать кожу и крошиться. С таким “макияжем” он точно был бы замечен на вечеринке в честь Хэллоуина.
　Спирт на салфетке заставил юношу вмиг забыть о том как сейчас выглядит, уж слишком сильно пекло место рассечение губы. Переждав немного, он продолжил прихорашиваться, лишь слегка убирая кровавые следы.
　"Интересно, где тот пацан сейчас", — вытерев, как мог, лицо и частично руки, Юки задумался: “Чью сторону он примет. Пойдет ли на поводу у того лысого урода, которого теперь ждала участь, может быть и похуже, чем у альбиноса. А может захочет заложит всех, лишь бы выйти сухим из воды». Что ж, подобный способ использовал бы сам альбинос, будь на месте брюнета с кудряшкам.
　Тягостные мысли Юкио были прерваны шумом открытия дверей. Яркий свет снова ослепил беленького, заставляя поморщиться и увидеть вошедшего лишь в качестве размытых разноцветных кружочков.

Юкио Сунзуки, кудрявый брюнет (Исаак Смит)
Северный полицейский участок: камеры временного содержания; очень раннее утро 15.10.2018
Совместный пост

　Камера временного содержания пахла сыростью, дешёвым дезинфектантом и чем-то затхлым — будто время здесь застыло и медленно гнило в углах. Тусклая лампа под потолком мигала, отбрасывая неровные тени на серые стены. В дальнем углу скамьи, почти в темноте, ерзал пьянчужка — мужчина лет пятидесяти с обветренным лицом и дрожащими пальцами. Он то и дело потирал ладони, будто пытался согреть их, и косился то на Юкио, то на дверь, будто ждал, что кто-то придёт и скажет: «Ошибся, вы свободны». Но никто не приходил.
　Возле решетки сидел альбинос. Его красные от усталости глаза смотрели куда-то сквозь стены. Он не шевелился, только изредка моргал, сберегая силы и стараясь не отключиться. Желудок болезненно сводило. За весь день он успел съесть всего два бутерброда — один сразу отдал хорькам — и овсяное печенье у Дэя.
　Голова гудела. Мысли вновь и вновь возвращались к драке, будто заевшая пластинка.
　Он и сам не понимал, как так вышло: слово за слово с парнями, которых он видел впервые, удар, ответный выплеск бушующей внутри энергии. В итоге случайные свидетели кивали в его сторону, говоря: «Да, вот он — самый отпетый драчун». А тот лысый, что заварил всю кашу, будто и ни при чём остался. Не считая наркотиков, попавшим к нему благодаря ловким рукам кудряшки.
　В памяти всплыл ещё один эпизод, начальный.
　Как тот самый кудряшка влетел в из столик. Даже если он что-то и сделал, или, скорее сказал, учитывая его длинный язык, отвечать  кулаками на колкость посреди переполненного заведения было безумием. Затем последовало избиение парня уже за баром. Почему? Из-за чего? Возможно, причина действительно существовала, но Юкио её не знал.
　Он видел лишь цепочку вспышек агрессии, которая стремительно разрасталась и в конце концов захлестнула уже его самого.
　Дверь снова лязгнула, и в камеру вошел третий — тот самый брюнет с непослушными кудрями. Он шагал неторопливо, как агнец на закланье, за что получил тычок в спину. Пошатнулся, почти готовый упасть, но устоял.
　В помещении стало теснее: три фигуры, три разных мира, прижатые друг к другу вынужденной близостью.
　На лице еще виднелись следы воды, влажные пряди челки прилипли ко лбу. Ему позволили умыться, и от этого он казался чуть более человечным, чем остальные. Парень плюхнулся на скамью, подтянул колени к груди и сжался, будто хотел исчезнуть.
　Сунзуки внимательно наблюдал за ним.
　Парень медленно провёл ладонью по лицу, стирая не столько влагу, сколько отчаянную попытку взять себя в руки.
　И на мгновение в груди у альбиноса шевельнулась странная, колючая, почти детская зависть. Этому незнакомцу дали возможность хотя бы смыть с себя кровь и грязь. Самому Юкио такой роскоши не досталось, пришлось довольствоваться салфетками, от которых толку было чуть больше, чем от сухой тряпицы: они лишь размазали грязь, оставив на коже липкие разводы.
　Но зависть так же быстро отступила как и появилась. Он вспомнил про смешки патрульных над телефоном парня. Чего ему стоило умыться?
　Разгонять дальше эту мысль Юки не решился. Слишком мерзко.
　Вместо этого альбинос вспомнил о девушке, которая единственная отнеслась к нему не как к лишней бумажной волоките. Пусть она его и покалечила чуток, оставив синяк на память, все лучше, чем быть таким опустошенным, как этот кудрявый.
　В груди азиата медленно разлилось чувство вины — тягучее, почти осязаемое, оно обволакивало изнутри, сплетаясь с горьковатой сладостью раскаяния. Он был готов обвинять, и частично занялся этим, на миг забыв, что сам и стал причиной всего этого безумия.
　Сам не сдержался, когда прозвучала провокация. Сам шагнул в драку, будто подталкиваемый тёмным порывом. Сам ворвался в этот вихрь хаоса, не думая о том, чем всё обернётся.
　А теперь оставалось лишь стоять посреди последствий, ощущая, как они смыкаются вокруг него, тяжелые и неотвратимые, словно стены тесной камеры.
　 Перед светлыми глазами вампира предстал образ его конвоира: высокая брюнетка с темными волосами, собранными в хвост и усталым выражением лица от желания доказать, что она чего-то да стоит.
　Внутри вдруг больно кольнуло — будто кто‑то резко провел по сердцу острием ножа, и эта резкая вспышка боли тут же растеклась по всему телу ледяной волной. Перед глазами, вопреки его воле, всплыл образ бывшей — её улыбка, та самая, что когда‑то согревала, а теперь казалась насмешливой, чужой. Он стиснул зубы, пытаясь отогнать видение, но оно держалось упрямо, въедаясь в память, как заноза.
　К горлу подкатила тошнота — тяжелая, горькая, от которой хотелось согнуться пополам и просто выдохнуть, вытолкнуть из себя эту боль. «Зачем я вообще об этом вспомнил?» — пронеслось в голове юноши. И, пытаясь отвлечься решил вспомнить какую фамилию увидел на жетоне незнакомки. “Малинген”, вдох и попытка вернуть себе спокойствие, чтобы следом опробовать фамилию на вкус. Кажется, рядом с ней он еще увидел букву “Д”. «Дорри?.. Данетт?.. Делора?.. Дина?..»
　Он мысленно перебирал варианты один за другим, сам не понимая, зачем вообще пытается угадать имя человека, которого, скорее всего, больше никогда не увидит.
　Пьянчужка, который до этого боялся даже смотреть в сторону альбиноса, теперь, увидев нового соседа, будто набрался смелости. Он подвинулся чуть ближе к кудрявому и хрипло спросил:
　— Эй, браток, тебя за что? Драка? Или просто не повезло оказаться не в том месте?
　Кудрявый не ответил. Лишь крепче обхватил руками колени, уткнувшись взглядом в грязный бетонный пол.
　— Да ладно тебе, не молчи, — не сдавался мужчина. Голос его звучал нервно, но дружелюбно. Казалось, разговор был единственным способом не сойти здесь с ума.  — Тут, знаешь… если хоть словом с кем перекинешься, уже не так паршиво становится. Я вот просто перебрал. Ну выпил лишнего. Подебоширил. А меня сюда запихнули… будто я кого-то прирезал.
　Юкио слегка нахмурился — шум и эти пустые попытки заполнить тишину были ему неприятны. Но он не произнёс ни слова. Его молчание давило сильнее любой угрозы.
　Он жаждал этой тишины. Не потому, что слова мешали думать — он уже давно устал от мыслей. Просто молчание казалось ему честнее любых разговоров: оно ничего не требовало и ничего не обещало.
　Кудрявый вдруг дёрнулся.. Его пальцы впились в собственные колени, костяшки побелели.
　— Отъебись.
　Голос прозвучал так тихо, что его почти заглушило мерцание лампы. Пьянчужка растерянно захлопал глазами.
　— Да че ты…
　— Отъебитесь от меня все! Слетаетесь, как мухи на гавно!
　Слова вырвались с хрипом, будто брюнет долго держал их где‑то глубоко в груди, и теперь они рвались наружу вместе с воздухом, обжигая горло. Он резко вскинул голову, и в его взгляде мелькнуло что‑то дикое, загнанное — как у зверя, который уже не верит, что из ловушки можно выбраться.
　Мужик попятился, прижался спиной к стене, будто хотел сквозь нее просочиться. Его дружелюбная болтовня рассыпалась, как карточный домик от одного резкого выдоха.
　— Эй, полегче… Я просто поболтать хотел… Тут же с ума сойти можно в тишине…
　Парень не слушал. Он уже не видел перед собой пьяницу с красными глазами и дрожащими руками. Перед глазами стояла другая картинка: тот равнодушный голос в трубке, сухие, выверенные фразы, в которых не было ни капли тепла. “Не для случайных знакомых…”, “ я уже оказал услугу не сбросив звонок…”, “это твоя ответственность”.
　Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и коротко, резко ударил себя по бедру — не чтобы причинить боль, а чтобы вернуть себя в эту камеру, в этот момент, чтобы не провалиться в воспоминания, где его снова и снова оставляли одного.
　— Ну так сходи! Почему до меня-то надо доебываться? Мне тоже похуй! Как и всем остальным друг на друга! — кучеряшка замер, будто только сейчас заметив третьего заключенного. В прикрытых челкой глазах промелькнуло непонимание, а потом с новой силой разгорелся гнев. — А, погодите-ка, нашелся тут один герой. Нахуя ты вообще туда полез? Не мог со своими друганами мимо пройти?! Сука!
　Он схватился за голову, пальцы запутались в кудрях, и на секунду показалось, что он сейчас ударится о стену, лишь бы заглушить навалившиеся разочарование, злость и беспомощность.
　Пьянчужка хотел было что‑то сказать, но передумал. Только нервно сглотнул и отвернулся, делая вид, что разглядывает решётку, хотя там не на что было смотреть.
　Юки, до этого сидевший неподвижно, чуть приподнял голову. Он не смотрел на темноволосого с осуждением, не пытался его успокоить. Просто смотрел — внимательно, цепко, будто считывал каждую дрожь, каждый сбившийся вдох.
　— Если тебе хочется выговориться — выговаривайся, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Но не срывайся на непричастных. Тут и так воздуха мало, чтобы ещё и этим дышать.
　Брюнет дернулся, будто эти слова его ударили. Хотел огрызнуться, выдать что‑то резкое, привычное, чтобы оттолкнуть и этого парня, который смотрел слишком спокойно, слишком прямо. Но фраза застряла в горле, потому что в словах не было ни жалости, ни упрека — только простая и, как всегда, неудобная правда.
　Его плечи опустились, и вся ярость разом вытекла из него, оставив только пустоту. Он медленно опустился обратно на скамью, уткнулся лбом в колени и прошептал:
　— Прости… Я не хотел…
　Пьянчужка, всё ещё дрожа, отодвинулся к стене, будто боялся, что эта чужая боль может заразить и его.
　Юкио чуть наклонил голову, разглядывая кудрявого. То, насколько быстро менялось его настроение, напоминало шторм в тесной бухте: только что над водой стояла звенящая тишина, и вдруг — резкий порыв ветра, волны бьют в скалы, пена летит во все стороны, а через минуту снова обманчиво спокойно, только вода всё ещё ходит ходуном. У кудрявого эта смена накатывала волнами: ярость вспыхивала так ярко, будто хотела сжечь всё вокруг, а потом так же стремительно выгорала, оставляя после себя только пепел усталости и стыд, который он пытался спрятать, уткнувшись лбом в колени.
　Азиат не спешил говорить. Он понимал, что это не дерьмовый характер, не особенности воспитания. Это — клиника. 
　Так что он просто продолжил рассматривать парня. Потасканные шмотки, которые уже неделю не стирались; сальные, небрежно торчащие кудри; пирсинг в носу, в губе; худоба, делающая его похожим на подростка. Ну прямо представитель какой-то субкультуры, по которой угарают дети.
　Альбинос мысленно прикинул его возраст, лет двадцать пять, не больше. Может под тридцать, если приглядеться к теням под глазами.
　— Сколько тебе лет? — задумчиво протянул Юкио, словно перед ним лежала не простая загадка, а тайна, которую отчаянно хотелось разгадать. Голос его прозвучал непривычно глухо, будто растворяясь в тесноте камеры
　— Что?
　Кудрявый медленно поднял голову. Их взгляды встретились — зелёные глаза Исаака на миг впились в альбиноса, и в этой глубине плескалась такая густая, тяжелая боль, что Юкио невольно замер. Ему показалось, будто он провалился в эти глаза, утонул в их бездонной темноте, где не было ни света, ни дна — лишь бесконечная, изматывающая усталость.
　— Да ничего, — тихо ответил Юки, не отводя взгляда, но стараясь не давить. Он будто балансировал на тонкой грани: хотел понять, но не хотел ранить. — Просто любопытно, какой у тебя настоящий возраст. Если не хочешь говорить — не надо. Я не из тех, кто лезет в душу без спроса.
　Парень чуть нахмурился, будто этот простой вопрос сбил его с толку — как если бы от него ждали какой‑то сложной, выстраданной фразы, а ему кинули обычную, бытовую. Он провёл ладонью по лицу, стирая остатки напряжения, и криво усмехнулся
　— Да какая разница от этих чисел… Где-то сто, может, сто пятнадцать, — так же тихо отозвался кудрявый. В его голосе не было ни насмешки, ни вызова — только звенящая пустота, будто эти цифры давно потеряли для него всякий смысл.
　Юкио несколько раз быстро моргнул, сбитый с толку.
　— Сколько?
　— Мне сто с хуем лет, — повторил кудрявый чуть громче, будто сам удивлялся тому, что произносит эти слова. Альбинос нахмурился, снова скользнул взглядом по его лицу, по пирсингу, по взъерошенным кудрям.
　— Я бы не дал тебе больше двадцати пяти, — признался он, и в этом признании прозвучало что-то почти человеческое, не свойственное его обычной отстраненности.
　— Сразу видно человека, — брюнет выплюнул последнее слово с неприкрытой завистью.
　Он смотрел на Юкио так, словно видел перед собой не собеседника, а напоминание о собственной невинной молодости — той, что осталась далеко позади и давно перестала существовать.
　На несколько секунд в камере снова воцарилась тишина. Она уже не казалась тяжёлой. Скорее осторожной.
　Их взгляды снова встретились. Юкио не отводил глаз, будто пытался разглядеть за этой молодой оболочкой что-то ещё — то, что объяснило бы эту странную смесь юности и древней, невыносимой усталости.
　Юки первым нарушил молчание:
　— Мне двадцать один, — негромко сказал он. Откровение на откровение. — Я из Англии.
　— Мне больше по душе Россия.
　Он произнёс это так спокойно, словно говорил о доме.
　— Никогда там не был.
　Юкио откинулся на холодную, шершавую стену, будто пытаясь слиться с ней, чтобы хоть немного унять появившийся интерес.
　— Жаль.
　Одно короткое слово повисло между ними. Оно прозвучало с такой тихой тоской, будто за ним скрывалась целая жизнь, о которой кудрявый не был готов рассказывать первому встречному.
　Юкио уловил это почти сразу и неожиданно для самого себя хмыкнул.
　— Ну, может, когда‑нибудь ещё побываю там, — бросил он с лёгкой улыбкой, — а если повезёт, то потусуем там с тобой.
　В этой простой, будничной беседе, никак не связанной с ситуацией, в которой они оказались, стало чуть легче дышать
　 Пьянчужка, который до этого старался не шевелиться, тихо выдохнул и даже чуть сполз вниз по стене, будто тяжесть, висевшая в воздухе, понемногу рассеивалась.
　А кудрявый наконец опустил плечи, которые всё это время были напряжены, как натянутая струна, и впервые за вечер позволил себе просто посидеть, не пытаясь ни защищаться, ни нападать.